Царевна-лягушка

Давным-давно у одного царя было три сына. Когда его сыновья подросли, царь собрал их и говорит: — Сынки мои любезные, пока я еще не так стар, охота мне вас женить, посмотреть на ваших деточек, на моих внучат.

Возьмите по стреле, идите в чистое поле и стреляйте: где стрела упадет, там и судьба ваша. Сыновья поклонились отцу в пояс, взяли по калёной стреле, вышли в чистое поле. Наложили стрелы на тугие тетивы, натянули луки до предела и пустили их в поднебесье. И полетели те стрелы в разные стороны, кому какая судьба назначена.

У старшего сына стрела упала на боярский двор, подняла стрелу боярская дочь. У среднего сына упала стрела на широкий купеческий двор, подняла ее купеческая дочь.

А у младшего брата, Ивана-царевича, стрела взмыла ввысь и пропала из виду, будто канула в небеса. Долго бродил он по полям и лесам, пока не вышел к топкому болоту. Видит — сидит на кочке лягушка, а в лапках его стрелу держит. — Лягушка-квакушка, отдай мою стрелу! — молвил Иван. А лягушка ему в ответ человечьим голосом: — Возьми меня замуж, тогда и стрелу получишь. Засмеялся Иван: — Как же я возьму в жёны лягушку? — А коли стрела твоя ко мне прилетела, знать, так судьбою писано.

Призадумался Иван-царевич, тяжко вздохнул, да делать нечего — видно, так судьба велела. Поднял он лягушку с болотной кочки, принёс во дворец. А царь тем временем сыграл три свадьбы: старшему сыну сосватал боярскую дочь, среднему — купеческую, а младшему, Ивану, пришлось взять в жёны квакушку болотную.

Вот царь позвал сыновей: — Хочу посмотреть, которая из ваших жен лучшая рукодельница. Пускай сошьют мне до завтра по рубашке. Сыновья поклонились отцу и пошли. Иван-царевич приходит домой, сел и голову повесил. Лягушка по полу скачет, спрашивает его: — Что, Иван-царевич, голову повесил? Или горе какое? — Батюшка велел тебе до завтра рубашку ему сшить. Лягушка отвечает: — Не тужи, Иван-царевич, ложись лучше спать, утро вечера мудренее.

Иван-царевич завалился на лавку и уснул крепким сном. А лягушка тем временем прыгнула на крыльцо, скинула с себя лягушечью шкурку и обернулась Василисой Премудрой — красавицей такой, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Хлопнула она в ладоши и молвила: — Мамки, няньки, собирайтесь, снаряжайтесь! Вышейте мне к утру рубаху, какую я у родного батюшки видывала!

Проснулся Иван-царевич поутру, глядь — лягушка опять по полу скачет, а на столе уже рубашка лежит, в белое полотенце завёрнута. Обрадовался Иван, схватил рубашку и побежал к батюшке-царю. А царь как раз дары от старших сыновей принимает. Развернул старший сын свою рубашку — царь глянул и молвил: — В такой разве что в чёрной избе ходить. Средний сын свою показал — царь усмехнулся: — А эта разве что для баньки годится. Подошёл Иван, развернул рубашку — а она вся золотом-серебром шита, узорами затейливыми расшита. Царь глянул и ахнул: — Вот это рубашка! В праздничный день её надевать — не стыдно и на пир идти!

Пошли братья по домам — те двое — и судят между собой: — Нет, видно, мы напрасно смеялись над женой Ивана-царевича: она не лягушка, а какая-нибудь волшебница. Царь опять позвал сыновей: — Пускай ваши жены испекут мне до завтра хлеб. Хочу узнать, которая лучше стряпает. Иван-царевич голову повесил, пришел домой. Лягушка его спрашивает: — Что закручинился? Он отвечает: — Надо до завтра испечь царю хлеб. — Не тужи, Иван-царевич, лучше ложись спать, утро вечера мудренее.

Невестки сперва над лягушкой смеялись, а как рубашку увидели — притихли. Послали служанку поглядеть, как лягушка хлеб ставить будет. А та смекнула: замесила тесто да прямо в разломанную печь его и вылила. Служанка всё невесткам пересказала, те так же и сделали. А лягушка на крыльцо выскочила, в Василису обернулась и велела мамкам-нянькам испечь к утру белый хлеб, какой видела у своего батюшки на пирах. Утром Иван проснулся — на столе каравай: румяный, узорный, с городами да заставами. Взял он хлеб и понёс отцу.

А царь в то время принимал хлебы от старших сыновей. У их жен-то получилась одна горелая грязь. Царь их хлеба отдал слугам. А как подал Иван-царевич, царь сказал: — Вот это хлеб, только в праздник его есть. И приказал царь трем своим сыновьям, чтобы завтра явились к нему на пир вместе с женами. пять воротился Иван-царевич домой не весел, ниже плеч голову повесил. Лягушка по полу скачет: — Ква, ква, Иван-царевич, что закручинился? Или услыхал от батюшки слово неприветливое? — Лягушка, лягушка, как мне не горевать? Батюшка наказал, чтобы я пришел с тобой на пир, а как я тебя людям покажу? Лягушка отвечает: — Не тужи, Иван-царевич, иди на пир один, а я вслед за тобой буду. Как услышишь стук да гром, не пугайся. Спросят тебя, скажи: «Это моя лягушонка в коробчонке едет».

Иван-царевич на пир один явился. А братья уж тут как тут — с жёнами: разряженными, разрумяненными, в дорогих сарафанах. Завидели они Ивана и давай шутить: — Ой, братец, а где ж твоя-то красавица? Или постеснялся показать? Уж не в кармане ли её прячешь? Али всё по болотам ходишь, лягушек ищешь? Ивану неловко, а царь и не смотрит на насмешки — приказал накрывать столы. Уселись гости за столы дубовые, за скатерти шитые — и начался пир на весь мир.

Вдруг поднялся стук да гром, весь дворец затрясся. Гости напугались, повскакивали с мест, а Иван-царевич говорит: — Не бойтесь, честные гости: это моя лягушонка в коробчонке приехала. Подлетела к царскому крыльцу золоченая карета о шести белых лошадях!

Выходит из кареты Василиса Премудрая: на лазурном платье — звезды, на голове — месяц ясный, такая красавица — ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать. Берет она Ивана-царевича за руки и ведет за столы дубовые, за скатерти браные.

Пир в разгаре — гости пируют, смеются. Василиса Премудрая выпила немного, остатки за левый рукав выплеснула. Поела, а косточки за правый рукав сложила. Невестки старших братьев увидели и стали делать то же самое.

Попили, поели, настал черед плясать. Василиса Премудрая подхватила Ивана-царевича и пошла. Уж она плясала, плясала, вертелась, вертелась — всем на диво. Махнула левым рукавом — вдруг сделалось озеро, махнула правым рукавом — поплыли по озеру белые лебеди. Царь и гости диву дались.

А старшие невестки пошли плясать: махнули рукавом — только гостей забрызгали, махнули другим — только кости разлетелись, одна кость царю в глаз попала. Царь рассердился и прогнал обеих невесток.

В ту пору Иван-царевич отлучился потихоньку, побежал домой, нашел там лягушечью кожу и бросил ее в печь, сжег на огне. Василиса Премудрая возвращается домой, хватилась — нет лягушечьей кожи. Села на лавку, запечалилась, приуныла и говорит Ивану-царевичу:

— Ах, Иван-царевич, зачем ты это сделал! Ещё бы три дня потерпел — и я бы навеки твоею стала. А теперь прощай. Ищи меня за тридевять земель, в тридесятом царстве, у самого Кощея Бессмертного…

Обернулась Василиса Премудрая серой кукушкой и улетела в окно. Иван-царевич поплакал, поплакал, поклонился на четыре стороны и пошел куда глаза глядят — искать жену, Василису Премудрую. Шёл Иван путём-дорогой — близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли, а время бежит, ноги устали. Сапоги его истерлись до дыр, кафтан весь поистрепался.

И вдруг навстречу ему — старик седой, древний-предревний, словно из самой земли вышел. — Здравствуй, добрый молодец! Что ищешь, куда путь держишь? Выслушал старец печальную повесть, покачал головой и промолвил: «Ах, Иван-царевич, что же ты наделал! Не твоя рука ту кожу надевала — не твоей и снимать её. Василиса Премудрая от самого рождения хитростью и мудростью отца превзошла, за то и прогневался он на неё, осудив на три года квакушкой по болотам скакать. Делать нечего, прошлого не воротишь. Вот тебе клубочек заветный: куда покатится — иди за ним без страха и сомнения».

Иван-царевич откланялся старику и отправился вслед за клубочком. Клубок катится — царевич за ним. В чистом поле повстречался ему медведь. Царевич прицелился, готовый поразить зверя, но медведь заговорил по-человечьи: «Не убивай меня, Иван-царевич, я тебе ещё пригожусь!» Пожалел царевич зверя, опустил лук и пошёл дальше.

Глядит Иван — а над самой головой селезень крыльями машет. Натянул он тетиву, метится, а селезень ему голосом человечьим молвит: «Не губи меня, Иван-царевич, не лети стрела моя! Я тебе службу сослужу верную!» Смягчилось сердце царевича, отпустил он птицу и пошёл путём-дорогой.

Видит — бежит заяц косой, ушами прядает. Царевич опять за лук схватился, нацелился, а заяц вдруг голосом человеческим взмолился: «Не стреляй, Иван-царевич, не руби с плеча! Я тебе добром отплачу!» Сжалился добрый молодец над бедным зверьком, опустил стрелу и зашагал дальше.

Вышел Иван к синему морю, глядь — а на песочке щука лежит, чуть жива, и молит его голосом жалобным: «Иван-царевич, добрый молодец, не губи меня, пусти в море-океян!» Пожалел он бедную рыбу, швырнул её в волны и зашагал дальше бережком.

Ни много ни мало прошло времени, а привел тот клубок его прямо к дремучему лесу. Стоит там избушка, на ножках куриных, сама кругом вертится-поворачивается. Молвил Иван: «Стань, избушка, к лесу задом, а ко мне передом, как мать-матушка ставила». Послушалась избушка, замерла и обернулась к нему крыльцом.

Взошёл Иван-царевич в избушку — и обомлел: на печи, на самом девятом кирпиче, Баба-яга развалилась — нога костяная, зубищи на полке лежат, нос в потолок упёрся. Увидела гостя, заскрипела: «Пошто, добрый молодец, пожаловал?» А царевич не робеет: «Ты, бабушка, сначала гостя прими как велит обычай: напои, накорми, в бане испарь, а уж потом выведывай!» Исполнила Яга просьбу, а после того Иван поведал ей, что идёт выручать из беды свою Василису Премудрую.

«Всё мне ведомо, Иван-царевич, — промолвила Яга. — Твоя суженая — у Кощея Бессмертного в плену. Ох и трудна же будет дорога к ней, нелегка битва с Кощеем, ибо смерть его не проста: на конце иглы, та игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке каменном, а сундук на высоком дубу висит, и тот дуб Кощей пуще глаза родного стережёт».

Заночевал Иван-царевич у Яги, а на заре она ему тропу указала — к тому самому дубу-великану. Долго ли шагал, коротко ли — добрался наконец. Глядит — стоит дуб вековой, макушкой облака задевает, листвой могучо шумит, а на ветвях его сундук каменный висит высоко-высоко, и не понять, как к нему подступиться.

Вдруг откуда ни возьмись — медведь могучий прибежал, налёг на дуб плечом и выворотил его из земли с корнями. Рухнул сундук каменный на землю и разлетелся на куски.

Выскочил зайка из сундука — только пятки засверкали, наутек пустился во всю прыть! А за ним вдогонку другой заяц мчится, тот самый, которого Иван-царевич давиче пожалел и отпустил. Нагнал его должник, вцепился крепко-накрепко, держит изо всех сил — не отпускает.

Только заяц в лапах у другого зайца остался — а из него вдруг утка выпорхнула, взвилась высоко-высоко, чуть ли не до самого неба. Глядь — а тут как тут селезень, тот самый, которого Иван-царевич давиче пожалел. Кинулся он на утку, хлопнул крылом — и выронила утка яичко золотое, упало то яичко в синее море, в самую пучину…

Тут Иван-царевич залился горючими слезами — как же теперь то яйцо в бездонном море сыскать?! Вдруг видит — подплывает к берегу щука, та самая, что давиче из беды спас, и держит яйцо заветное в зубах, не роняет, ему навстречу спешит.

Разбил Иван-царевич яйцо, достал иголочку и стал кончик у неё отламывать. Ломает он иголку — и тут же Кощею плохо становится, мечется он по своим палатам, никак покоя не найдёт. Ломал-ломал царевич иглу, переломил до конца — и тут Кощей исчез, будто его и не было,

Пошёл Иван-царевич в палаты Кощеевы, что белым-белы камнем изукрашены. Только ступил на порог — а уж Василиса Премудрая к нему навстречу бежит, как увидела своего суженого, так и кинулась ему на шею, поцеловала в уста сахарные. Обнялись они, прижались друг к дружке, и не стало им разлуки.

Собрались они и воротились в родные края. И зажили Иван-царевич с Василисой Премудрой душа в душу, в любви да в согласии!