Сестрица Алёнушка и братец Иванушка (адаптированная версия)

Жили-были старик со старухою, и была у них внучка Аленушка, да внучек Иванушка. Пришла пора — старики преставились, и остались детки одни-одинёшеньки на всем белом свете.

Взяла Аленушка братца за руку, пошли они дорогою далекою, полем широким. День жаркий, солнышко печёт, а колодец всё не близко. Захотелось Иванушке пить, да невтерпёж. — Сестрица, — молит, — дай водицы испить! А Аленушка его уговаривает: — Потерпи, братец, до колодца дойдём.

Идут дальше. Жар пуще прежнего, пот градом, а впереди — коровье копытце, полно студёной водицы. — Сестрица, — просится Иванушка, — хлебну я из копытца! — Не пей, братец, телёночком станешь! — отвечает Аленушка.

Пошли дальше. Вот лошадиное копытце с водой. Опять просится Иванушка. — Не пей, братец, жеребёночком обернёшься! — не велит сестрица. Вздохнул мальчик, пошли опять.

Вздохнул мальчик, пошли опять. А солнце палит, и мочи нет терпеть. Видят — козье копытце стоит, полно до краёв. — Сестрица, — говорит Иванушка, — нет силы терпеть, напьюсь! — Не пей, братец, козлёночком станешь! — молвила Аленушка, да не послушался её братец, испил водицы из козьего копытца.

И в тот же миг обернулся он беленьким козлёночком. Зовёт его Аленушка, а вместо братца прыгает возле неё козлёночек.

Залилась девица горючими слезами, села на стожок, и плачет, и тоскует.

А мимо купец проезжал, увидел девочку, стал расспрашивать. Поведала ему Алёнушка беду свою. Купцу жалко стало сиротку, и говорит он: — Будь мне дочкой названой, пойдём жить в мои хоромы. Наряжу тебя в злато-серебро, и козлёночек твой при тебе останется, никто его не тронет.

Призадумалась Алёнушка, да согласилась. И стала она купцу дочкой. Зажили они в добре и ласке, и козлёночек с ними — всё как она хотела.

Но уехал купец по делам, и пришла как-то раз ведьма к окошечку, где спала Алёнушка, постучала и заговорила сладким голосом: — Аленушка, свет-девица! Что сидишь взаперти, на белый свет не глядишь? Пойдём со мной на речку, искупаемся в студёной водице, травы луговые помнём, венки пригожие совьём. Так хорошо нынче на бережку — ветерок ласкает, солнышко пригревает, вода тихая да прозрачная. Окунёшься разок — и все кручины смоет, и станет на душе легко-легко...

Пошла Аленушка с ведьмой, не почуяла подвоха. Повела её ведьма на бережок, к самой воде, и сказала ласково, да с хитрецой: — Глянь-ка, Аленушка, какая вода студёная да чистая, а на дне у меня хоромы подводные, каменные палаты. Не хочешь ли поглядеть?

Не успела Аленушка и слова молвить, как махнула ведьма рукой — и в тот же миг разомкнулась вода, а на дне показалась глубокая темница, каменным сводом крытая. Оступилась Аленушка, и очутилась в той подводной тюрьме, за семью замками, у семи дверей.

А ведьма тотчас обернулась Аленушкою, платье её надела, бусы на шею повесила, лицо принарядила — и явилась прямо в купеческие хоромы, будто никуда и не уходила. Встретил её купец, обнял, а сам и не заметил, что не дочка его перед ним, а чужая личина. Привык он, что Аленушка тихая да ласковая, а тут она речи говорит гладкие, смеётся звонко — только всё не так, да не по-настоящему.

Один лишь козлёночек всё чуял сердцем. Не ел он, не пил, повесил головушку и уходил к озеру. Всё бродил по бережку, тоненько блеял, вздыхал да на воду глядел. Чуяло его звериное сердце, что сестрица его не здесь, а где-то глубоко-глубоко, в каменной неволе, на самом дне студёном.

Проведала о том ведьма и стала к купцу приступать: — Продай козлёночка, продай! — пристаёт день и ночь, покою не даёт. Купец отказывался, жалко ему было бедного зверя, привык он к нему. А ведьма так докучала, так упрашивала, что уступил он наконец: — Ну, продайте... в деревню дальнюю, чтоб глаз не мозолил. Обрадовалась ведьма, собрала козлёночка в дорогу, а сама уже зло задумала.

А козлёночек всё проведал, подошёл к названому отцу и говорит: — Отпусти меня перед дорогой на речку сходить, водицы испить в последний раз. Купец вздохнул, махнул рукой: — Ступай, прощайся... И кинулся козлёночек на бережок, к той самой воде, где тайна его сестрицы хранилась.

Прибежал козлёночек на бережок, к самому озеру, и закричал жалобно, навзрыд: — Аленушка, сестрица моя! Отзовись, голос подай! Везут меня в деревню дальнюю, Продают меня чужим людям, Разлучают с домом родимым. Прощай, сестрица, навеки!

А из-под воды, из каменной темницы, голос её тихий доносится, едва слышный: — Ах, братец мой Иванушка! Сижу я в неволе глубокой, Каменные стены вокруг, Вода студёная плещет, Не видать мне ни солнца, ни неба, Только слышу, как ты тоскуешь...

Зарыдал козлёночек пуще прежнего, да делать нечего — время уходит. Посмотрел он в последний раз на тёмную воду, развернулся и побежал обратно к дому, а в сердце своём одну надежду лелеял, что спасёт он сестрицу, чего бы это ни стоило.

Услышал те речи слуга, духом встрепенулся, побежал к купцу и всё ему пересказал — слово в слово, как на берегу слышал.

Собрал купец народ честной, пришли все на озеро, закинули сети шёлковые, да не простые, а с заговором, и вытянули на свет Аленушку из темницы каменной.

Сняли с неё оковы тяжёлые, окунули в ключевую воду студёную, одели в наряды светлые — и ожила Аленушка, ещё краше прежнего стала. Оттаяло у неё сердце, засияли очи ясные, и пошла она домой, к отцу названому да к братцу Иванушке.

А козлёночек, как увидел сестрицу живую и невредимую, так возрадовался, что трижды через голову перевернулся, и в тот же миг обернулся Иванушкой — снова мальчиком румяным да кудрявым.

А ведьму схватили, обрядили в её же чёрные одежды да в ту самую темницу на дне озера и посадили — там, где Аленушка томилась. Сидит она теперь в каменной неволе, под семью замками, а вода студёная плещет вокруг, и не видно ей ни солнца, ни неба — как она сама того заслужила.

С той поры зажили все вместе — купец, Аленушка и Иванушка — одной дружной семьёй. Купец любил их как родных детей, и они платили ему тем же. Иванушка подрос, стал купцу первым помощником, а Аленушка вела хозяйство да заботилась о доме. Никто их больше не тревожил, ни зло, ни лихо не смело к ним приблизиться.